Международный уголовный суд в условиях геополитического противостояния

Одна из негативных характеристик современного мироустройства – кризис международных институтов, причем системный и пролонгированный. Он корреспондирует с общей дестабилизацией международной ситуации, попытками отдельных акторов предпринимать односторонние действия без санкции уполномоченных органов (Совета Безопасности ООН), идущие вразрез с нормами международного права. И такого рода действия чаще всего остаются безнаказанными в том числе ввиду отсутствия действенных механизмов международного правосудия.

Число уголовных преступлений транснационального характера не уменьшается, напротив, растет параллельно с увеличением и масштабированием вызовов и угроз странам и миру в целом. Так, согласно 12-му ежегодному глобальному индексу терроризма (GTI), опубликованному в марте 2025 г., число стран, в которых были зафиксированы террористические атаки, увеличилось с 58 до 66. Отмечается и рост числа жертв на 11 %. При этом Сахельский регион остается эпицентром терроризма, на его долю приходится более половины всех смертей от терроризма в мире. Наблюдается негативная динамика и на Западе: число террористических атак здесь выросло на 63 %, больше всего пострадала Европа [Global Terrorism Index 2025. https://reliefweb.int/report/world/global-terrorism-index-2025]. Хотя общее количество жертв на Западе и в других регионах мира несопоставимо. Усугубляет ситуацию отсутствие универсального определения терроризма, как и ряда других преступлений международного характера, что порождает политику двойных стандартов. Кроме того, в глобальной повестке вновь актуализируется вопрос об ответственности за международные преступления – преступления по общему международному праву, к которым относятся агрессия, геноцид, военные преступления, преступления против человечности и пр. В частности, в сентябре 2025 г. независимая международная комиссия ООН по расследованию событий на оккупированной палестинской территории, включая Восточный Иерусалим, и в Израиле, представила доклад, в котором сделан вывод о том, что Израиль совершил геноцид против палестинцев в Газе и что высшие руководители страны подстрекали к геноциду [UN commission says Israel is committing genocide in Gaza. https://edition.cnn.com/2025/09/16/middleeast/israel-gaza-genocide-un-commission-report-intl].

В истории, как мы знаем, были вполне успешные примеры осуществления международного правосудия – имеем в виду деятельность Нюрнбергского и Токийского трибуналов для суда над немецкими и японскими военными преступниками, хотя и тогда многие лица избежали ответственности. Предпринимались попытки создания международных уголовных трибуналов ad hoc и в постбиполярный период. Но в целом их практику вряд ли можно оценить как безусловно положительную. Например, Международного трибунала по бывшей Югославии (МТБЮ), который неоднократно обвинялся в предвзятости и политизированности. На этом фоне создание Международного уголовного суда (МУС) представало попыткой наконец внедрить универсальный механизм уголовной юстиции. Неудивительно, что многие страны первоначально воспринимали его в этом качестве и выразили стремление подписать его учредительный документ – Римский статут от 17 июля 1998 г. (вступил в силу 1 июля 2002 г.). Его подписали 121 государство–члена ООН, подписали, но не ратифицировали и ратифицировали – 31. Однако ряд глобальных игроков – США (подписали, но отозвали подпись), Россия (подписала, но отозвала подпись), Китай, Индия – не являются участниками Статута. Как и ряд других крупных и влиятельных стран (Индонезия, Турция и пр.). В 2025 г. из МУС вышла Венгрия, обвинив его в утрате беспристрастности [Hungarian parliament approves withdrawal from International Criminal Court. https://english.news.cn/20250520/e4364fe3599d43c2ad066644e0 c3ccee/c.html].

Международный уголовный суд расследует и, при необходимости, предает суду лиц, обвиняемых в самых тяжких преступлениях, вызывающих озабоченность международного сообщества: геноциде, военных преступлениях, преступлениях против человечности и преступлении агрессии [About the Court. https://www.icc-cpi.int/about/the-court]. Суд может осуществлять юрисдикцию в ситуации, когда геноцид, преступления против человечности или военные преступления были совершены 1 июля 2002 г. или после этой даты, и: преступления были совершены гражданином государства-участника, или на территории государства-участника, или в государстве, признавшем юрисдикцию Суда; или преступления были переданы прокурору МУС Советом Безопасности ООН в соответствии с резолюцией, принятой в соответствии с главой VII Устава ООН. С 17 июля 2018 г. ситуация, в которой, как представляется, произошел акт агрессии, может быть передана на рассмотрение Суда Советом Безопасности, действующим на основании главы VII Устава ООН, независимо от того, затрагиваются ли в ней государства-участники или неучастники. В отсутствие решения СБ ООН о передаче дела об акте агрессии Прокурор может начать расследование по своей собственной инициативе или по запросу государства-участника. Прокурор сначала выясняет, вынес ли Совет Безопасности решение об акте агрессии, совершенном соответствующим государством. Если в течение шести месяцев после даты уведомления Прокурором СБ ООН о сложившейся ситуации такое определение принято не было, прокурор может продолжить расследование при условии, что отдел предварительного производства санкционировал начало расследования. При таких обстоятельствах Суд не осуществляет свою юрисдикцию в отношении преступления агрессии, совершенного гражданином или на территории государства-участника, которое не ратифицировало или не приняло эти поправки [How the Court works. https://www.icc-cpi.int/about/how-the-court-works].

На практике деятельность МУС оказалась под огнем критики. Одно из главных критических замечаний в его адрес МУС заключается в политической предвзятости и избирательном правосудии, в том, что он является инструментом западных стран, который они используют против лидеров развивающихся стран. Некоторые африканские страны обвинили МУС в предвзятом отношении к ним и утверждали, что Суд несправедливо преследует их лидеров. Результат – разработка Африканским союзом рекомендательной «Стратегии выхода из МУС» [Decision on the International Criminal Court, Assembly/AI/Dec.622(XXVIII). https://au.int/sites/default/files/decisions/32520-sc19553_e_original_-_assembly_decisions_621-641_-_xxviii.pdf], ноя последовала ей пока только Бурунди. Все это сопрягается и с обвинениями Запада в неоколониализме. Другой аргумент критиков – по поводу ограниченности территориальной и персональной юрисдикции МУС, отсутствия у него полномочий преследовать лиц из могущественных стран, не являющихся участниками. Упрекают Суд также в медлительности, неэффективности, высокой стоимости расследований при ограниченности ресурсов, неспособности обеспечить исполнение своих решений. Существенный изъян МУС – он не располагает собственной полицией или вооруженными силами и поэтому полагается на страны-члены в выполнении своих распоряжений. Испытывает суд и проблемы в плоскости общественного восприятия и легитимности, особенно в регионах, где преобладает скептицизм по отношению к международному вмешательству [All About the International Criminal Court – Functions, Cases, Criticism, and More / By: Suhani Dhariwal. https://www.writinglaw.com/international-criminal-court-explained/#criticism; International Criminal Court (ICC): Justice on a Global Scale. https://www.academicblock.com/world-affairs/global-institutions/international-criminal-court-icc]. Нередко МУС расширительно истолковывает свою компетенцию, положения Римского статута, нарушает иммунитет должностных лиц государства, посягая тем самым на фундаментальные основы международного права.

Соответственно, мы можем говорить о совокупности политических, юридических, экономических и институциональных ограничений, все более расшатывающих изначальные надежды на МУС. Правовые механизмы могут использоваться и, по сути, уже применяются как механизмы геополитической конкуренции и соперничества, в том числе борьбы за ресурсы. Теперь уже он вряд ли может рассматриваться как универсальный. Неслучайно многие страны Глобального Юга, фактически оказавшиеся в фокусе «прицела» МУС, стали выражать свое недовольство и предлагать альтернативные решения. И такие требования представляются, в общем-то, справедливыми и оправданными с учетом их активизации на мировой арене, повышения удельного веса в экономике, стремления к горизонтальной консолидации в рамках (меж)региональных объединений, подобных ШОС и БРИКС, в целом – формирования альтернативных центров силы и укрепления тенденции к формированию многополярной системы международных отношений.

Своеволие страны, претендующей на статус гегемона, – США, не связывающей себя никакими ограничениями и не подпадающей под юрисдикцию МУС, побуждает еще более задуматься над тем, а какие же параметры должен иметь гипотетический альтернативный универсальный институт международного правосудия? И каким он должен быть с точки зрения географического представительства и характера юрисдикционных полномочий? Полагаем, особенности складывающейся мировой архитектуры побуждают говорить о нескольких возможных вариантах.

Первый вариант. Становление альтернативного судебного механизма на базе региональных объединений. Для стран «мирового большинства» видятся наиболее предпочтительными БРИКС, ШОС, Африканский союз (АС), Сообщество стран Латинской Америки и Карибского бассейна (СЕЛАК), Общий рынок стран Южной Америки (МЕРКОСУР), Андское сообщество наций, в меньшей степени – Форум для развития Южной Америки (ПРОСУР) и еще меньшей – Союз южноамериканских наций (УНАСУР). Однако далеко не во всех из них учреждены какие бы то ни было судебные органы. И даже министр иностранных дел России С. Лавров на совещании министров иностранных дел стран БРИКС в апреле 2025 г. выразил мнение, что БРИКС не должен заниматься созданием собственных судебных инстанций, а международные судебные процессы должны опираться на консенсус всех государств-участников. Одновременно он заявил, что МУС себя полностью дискредитировал, им руководят западные страны, МУС защищает некоторые страны от критики, даже если они открыто нарушают международное право, и принимает меры, направленные на наказание других стран, вплоть до выдачи ордеров на арест, в отсутствие фактических доказательств. Страны БРИКС призываются выступить за деполитизацию международного уголовного правосудия (Foreign Minister Sergey Lavrov’s remarks and answers to media questions summing up the outcomes of the BRICS Foreign Ministers Council meeting, Rio de Janeiro, April 29, 2025. https://www.mid.ru/en/maps/ua/2012487/). С определенной долей допущения в качестве своеобразных прототипов предполагаемых институтов могут интерпретироваться Африканский суд по правам человека и народов (Африканский суд) [https://www.african-court.org/; https://au.int/en/legal-organs]; Арбитражный трибунал МЕРКОСУР [https://www.tprmercosur.org/es/]; Суд Андского сообщества (Андский Суд) [https://www.tribunalandino.org.ec]; Карибский суд (КАРИКОМ и СЕЛАК) [https://ccj.org]. Но для этого все государства–участники данных объединений должны прийти к консенсусу относительно изменения их статуса, что подразумевает их недвусмысленное согласие на углубление интеграции.

Второй вариант. Создание некоего параллельного международного суда, наделенного уголовной юрисдикцией. Он будет рассматриваться как альтернативный по отношению к МУС. Ключевые принципы – добровольное участие государств и равноправие. Предположим, что такой институт скорее может быть создан на межрегиональной основе, а инициаторами его учреждения могут выступить участники, например, БРИКС, олицетворяющего собой как раз такой формат сотрудничества. Те же Россия, Индия и Китай, поддержав подобную инициативу, еще раз продемонстрируют свое неприятие МУС, дискредитируя его значимость и наберут новые политические очки в процессе общемировой реструктуризации, смещающей чашу весов в пользу НеЗапада. Однако эти страны известны как протагонисты идеи абсолютного суверенитета, и вряд ли охотно согласятся на его ущемление юрисдикционными полномочиями нового суда. Участие стран Запада в новой структуре кажется крайне маловероятным. В целом в рамках этого варианта учет интересов развивающихся стран будет обеспечен более эффективно, как и снижение политизации и, напротив, повышение доверия. Он также отвечает продвигаемой «мировым большинством» концепции справедливого мирового порядка. Возможно, драйвером его реализации послужит достижение нового баланса сил на глобальном и региональном уровне, поддерживаемого альтернативными центрами силы.

Третий вариант. Реформа существующих институтов международного правосудия вместо создания новых. Но здесь как минимум требуются изменение правил, расширение участия, перераспределение полномочий. Разумеется, прежде всего следует обеспечить вхождение в состав Суда глобальных игроков – без них реформированный МУС по-прежнему будет испытывать дефицит легитимности. Но как добиться этого в нынешних условиях? На площадке Совета Безопасности иногда мы видим подобие компромисса, например, когда проходило голосование по подготовленной Бахрейном резолюции, осуждающей удары Ирана по арабским странам. Хотя накануне была отвергнута российская резолюция, призывавшая все стороны конфликта немедленно прекратить боевые действия. То обстоятельство, что Россия и Китай не применили право вето, может свидетельствовать о желании не допустить полного краха весьма хрупкой сейчас системы сдержек и противовесов.

Гипотетическое создание альтернативной структуры международного правосудия, наряду с некоторыми преимуществами, может повлечь следующие риски и проблемы: фрагментация международного права; конкуренция судебных систем; снижение универсальности; политическое противостояние; дублирование функций. Система международного права и так испытывает колоссальные перегрузки, а правовые системы лидеров НеЗапада преимущественно основаны на рецепции западных традиций – как англо-саксонских, так и континентальных (случай Китая – особый). Что они в данном случае предложат в качестве дееспособной альтернативы? Новому суду предстоит доказать свое право на существование в том числе более высокой эффективностью. Это требует и значительного вливания ресурсов, и сближения национальных правовых подходов.

Подводя итог, выделим несколько вероятных сценариев дальнейшего развития ситуации в анализируемой области.

Сценарий 1. Реформа существующих институтов. Его суть – адаптация МУС к многополярному миру. Поддерживается трендами на изменение структуры мироустройства. Масштабирование негативных последствий противоправных действий вынудит государства прийти к согласию по поводу принципов и векторов реформирования.

Сценарий 2. Появление параллельных структур. Предполагает создание альтернативных судов, более отвечающих интересам и потребностям стран Глобального Юга. Поддерживается тенденцией к макрорегионализации, расхождениями между Западом и НеЗападом, общей высокой конфликтогенностью внешней среды, рецидивами силового доминирования.

Сценарий 3. Фрагментация международного права. Допускает воплощение более жесткого, «закрытого» варианта регионализации, построенной на соперничестве различных союзов, отсутствии между ними действенных механизмов координации. Корреспондирует с усилением разногласий как между западными и незападными странами, так и внутри НеЗапада – по вопросам лидерства, торговых преимуществ, цивилизационного влияния и пр. Судебные органы региональных объединений могут выступать в качестве институтов международного правосудия, но только в пределах соответствующих международных регионов и будут использовать разные юридические подходы и механизмы.

Сценарий 4. Формирование новой глобальной системы. Подразумевает кардинальное обновление архитектуры международного права. Здесь возможны вариации. Например, речь может идти об окончательном отказе от права, основанного на Уставе ООН. Следовательно, и деградации / роспуске самой ООН. Эта вариация сопрягается с утверждением «прецедентного права», права Постмодерна с безоговорочным утверждением «новой нормальности». Она оценивается как негативная. Гораздо более предпочтительной выглядит вероятность, располагающаяся на крайнем фланге оптимистичного спектра, – обновление системы международного права путем его совершенствования и «перезапуска» традиционных институтов и механизмов. Требует непременного восстановления баланса сил. Кроме того, необходимо решить и конкретные правовые проблемы: выработать универсальные определения понятий «агрессия», «терроризм/международный терроризм» и пр.

Международное право, как и мироустройство в целом, продолжает находиться в стадии трансформации. Сейчас более или менее отчетливо мы можем видеть лишь отдельные векторы изменений. Однако кризис доверия по отношению к институтам, которые задумывались как универсальные, к тому же МУС, налицо. Многополярный мир требует представительных и дееспособных институтов, и эта задача может в самое ближайшее время стать предметом широкой дискуссии с участием множества стран. Но многое же зависит от того, как будет выстраиваться баланс сил. Разные степени его конфигурации поддержат разные сценарии. Остается надеяться, что процесс реформирования будет базироваться на ценностях, разделяемых абсолютным большинством стран мира.