ОТ КРИЗИСА ПРЕЕМСТВЕННОСТИ К ВОЗРОЖДЕНИЮ ИСТОКОВ: ДРЕВНЯЯ ПИСЬМЕННОСТЬ В КОНТЕКСТЕ НОВОЙ КЫРГЫЗСКОЙ КУЛЬТУРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

(на материале пособия С.К. Дыйканова «Езелки кыргыз тамгаларына үйрөнөм», 2025)

Аннотация. В статье анализируется кризис культурной преемственности в кыргызском обществе в условиях глобализации и цифровизации. Автор показывает, как ускоренная урбанизация, доминирование русскоязычных и иностранных медиа, а также ослабление механизмов межпоколенческой передачи традиций приводят к эрозии этнической идентичности. На материале учебного пособия С.К. Дыйканова «Езелки кыргыз тамгаларынаүйрөнөм. Я научусь исконным кыргызским буквам» (Бишкек, 2025, 234 с.) демонстрируется практическая возможность интеграции древней рунической письменности в современную систему образования. Особое внимание уделяется решению фонетических, дидактических и технических проблем: системному различению 9 пар твёрдых/мягких согласных, 4 знакам для 8 гласных и адаптации направления письма для цифровой среды. Работа рассматривается как эффективный инструмент укрепления исторической памяти и культурного суверенитета.

Ключевые слова: культурная идентичность, преемственность, древняя руническая (орхон-енисейская) письменность и алфавит, руны, кыргызская культура, глобализация, историческая память, тамга.

Современная эпоха, скреплённая не столько географическими связями, сколько мгновенностью цифровых коммуникаций и незримой работой алгоритмов, воплотила метафору Маршалла Маклюэна о «глобальной деревне» с пугающей буквальностью. Однако эта тотальная связность обернулась парадоксом: физическая дистанция утратила былое значение, но культурная и духовная преемственность, напротив, переживает глубокий экзистенциальный кризис. Скорость распространения информации не просто опережает, но активно подавляет способность к её осмыслению, а культура потребления, симулируя приобщение, вытесняет возможность глубинного понимания. Человек оказывается в потоке знаков, лишённых означиваемых смыслов.

Этот цивилизационный разрыв особенно остро проявляется в локальных мирах, удалённых от центров глобального мейнстрима. В отдалённых горных сёлах Кыргызстана виртуальные миры и средства массовой коммуникации становятся доминирующими агентами социализации, неизбежно тесня живое общение и традиционные механизмы воспитания. Этническая традиция, исторически существовавшая не как музейный экспонат, а как живая повседневная практика – в непосредственной передаче норм, ценностей и поведенческих паттернов от старших к младшим, – утрачивает свою воспроизводящую способность. Разрушение этого межпоколенческого диалога ведёт к тому, что культура теряет свою сакральную глубину, примитивизируется, превращаясь в набор внешних атрибутов. Она перестаёт  быть  жизненным  миром  человека,  даже  если  декларативно  объявляется «сохранённой».

Народы с номадическим прошлым, к числу которых принадлежат кыргызы, оказываются в этом процессе особенно уязвимы. Их духовная традиция исторически транслировалась не через отвлечённые письменные предписания, а через непосредственную ткань бытия: неписаные законы (адат), обычаи (салт-санаа), личный пример старших в кочевом быту. Представления о чести (намыс), долге (парз) и справедливости (адилеттик) формировались внутри совместного бытия поколений, скреплённого общим пространством и образом жизни. Утрата этой живой связи неизбежно оборачивается анемией социальной ткани, ослаблением тех незримых скреп, которые удерживают целостность этнического субъекта. Показательно, что постсоветский период, при всей своей устремлённости к возрождению национальной идентичности и активной государственной репрезентации номадизма через его внешние маркеры – юрту, эпос «Манас», «Айтыш», вещи, атрибуты из кочевого хозяйства, искусства и культуры, – не смог преодолеть маргинализации подлинного духовного стержня культуры в условиях глобального «управляемого хаоса». Устная и письменная традиция кыргызов, как и у многих народов, ныне остаётся уязвимой, хотя именно она является важнейшим элементом любой высокой культуры, способной к устойчивому самовоспроизводству.

Советское наследие кириллической графики, обеспечившее всеобщую грамотность, одновременно отдалило современный кыргызский язык от его исконной фонетической и, что важнее, мировоззренческой основы, заложенной в более ранних системах письма. Письменность в этом контексте выступает не просто техническим инструментом фиксации речи, но фундаментальным символом цивилизационного выбора, способом кодирования и трансляции коллективного бессознательного.

Сегодня кризис преемственности усугубляется новыми обстоятельствами. Духовный опыт предыдущих поколений, не находя адекватных каналов трансляции, нередко воспринимается молодым поколением как архаичный и нерелевантный. Возникающий культурный вакуум неизбежно заполняется симулякрами массовой культуры. В Кыргызской земле этот разрыв поколений приобретает отчётливые языковые очертания: даже дети в отдалённых сёлах начинают говорить на русском языке, воспринимая его как язык социализации и приобщения к искусству и культуре, а молодёжь – в качестве социального лифта и глобальных перспектив. А виртуальные игры и миры вытесняют из повседневности живые устные предания [21].

В этом напряжённом смысловом контексте появление пособия С.К. Дыйканова «Езелки кыргыз тамгаларынаүйрөнөм» (Бишкек, 2025, 234 с.) предстаёт как событие, выходящее далеко за рамки рядовой педагогической публикации. Книга известного учёного СалморбекаДыйканова являет собой не просто филологическую реконструкцию орхоно-енисейской рунической письменности, но оригинальный практический педагогический проект, адресованный детям дошкольного и младшего школьного возраста – при обязательном и деятельном участии взрослых. В сущности, проект Дыйканова – это не только вклад в кыргызскую филологию и педагогику. Это онтологический шанс для этнической культуры предложить миру убедительную модель самобытности: органичное сочетание открытости глобальным потокам с глубинной укоренённостью в собственных истоках. Не как нынешняя внешняя экзотика номадизма или инструментальная религиозность, а как подлинный, жизнеспособный проект. В формирующемся многополярном мире, где всё больше народов ищут альтернативы унифицирующей глобализации, потребность в таких проектах становится насущной. Они являют примеры того, что этносы могут быть не объектами, а субъектами собственного развития, что древняя духовная традиция способна стать ресурсом устойчивого развития, культурного суверенитета и духовной самодостаточности. Только на этом пути для всего человечества может быть преодолён кризис преемственности и сделан реальный шаг к возрождению истоков. В незримом, но подлинном измерении это путь, уже начавшийся с реализации подобных намерений и инициатив.

Актуальность научного исследования. Письменность не просто сопровождает культурное влияние цивилизаций, но зачастую выступает мощным инструментом идеологического и культурного контроля. Однако принципиально важно понимать, что контроль осуществляется не письмом как таковым, а монополией на образование, публичную сферу и религиозно-ритуальные практики на определённом языке. Вне этих институциональных механизмов письменность оказывается почти бессильна: множество языков с развитой собственной письменностью исчезают или маргинализируются. В современную эпоху решающую роль играют не столько графические системы сами по себе, сколько совокупность социальных, информационных, образовательных, экономических и финансовых процессов. В условиях доминирования глобальных и региональных языков-гегемонов эти процессы системно ведут к примитивизации и маргинализации малых этносов, ослаблению локальной культурной среды и неуклонной языковой эрозии. Культурный империализм в значительной степени осуществляется через добровольный (или полудобровольный) переход молодёжи на языки с наибольшим социальным и экономическим престижем. В 2020-е годы преобладает именно такой – добровольно-вынужденный – характер перехода. Главными «агентами» языковой ассимиляции сегодня выступают не столько прямое принуждение, сколько экономическая целесообразность, гегемония медиасреды, социальный престиж и возможности интеллектуального развития через приобщение к более развитой языковой, информационной и культурной среде. При этом внутри больших государств и регионов доминирующую роль часто играют крупные региональные языки: русский в РФ и СНГ, турецкий в Турции, персидский в Иране, китайский в Китае, арабский в арабском мире, хинди в Индии. Английский же в этих регионах выступает как второй, более масштабный уровень доминирования – язык глобального мейнстрима и транснациональных элит.

С этой точки зрения инициатива С. Дыйканова представляет собой не просто филологическую реконструкцию древней письменности своего народа. Это целостный педагогический, культурно-идентификационный и, если угодно, онтологический проект. Адресованный прежде всего детям дошкольного и младшего школьного возраста – при обязательном активном участии взрослых, возвращаемых тем самым в позицию носителей и трансляторов традиции, – этот труд выходит далеко за рамки дидактики. Древняя орхоно-енисейская руническая письменность (VIII–X вв.), памятники которой обнаружены на территории современной Кыргызской Республики (Таласская долина), признаётся большинством авторитетных тюркологов (В. Томсен[9], С.Е. Малов[6], А.Н. Бернштам [2]и др.) древнейшей тюркской письменностью, напрямую связанной с историческими кыргызами – предками современного этноса. Возрождение этого алфавита приобретает не только филологическое, но и глубоко символическое, почти сакральное значение. В условиях ускоряющейся языковой глобализации и культурной унификации такая инициатива воспринимается как акт культурного сопротивления, как попытка укрепления исторической преемственности и восстановления суверенитета самосознания – не на уровне политической декларации, а на уровне повседневной педагогической практики, формирующей человека, укоренённого в своей традиции и одновременно открытого миру.

Методология настоящего исследования Исследование построено на комплексном междисциплинарном подходе: культурно-антропологический анализ, философский и филологический разбор пособия (онтология М. Хайдеггера, герменевтика Х.-Г. Гадамера[13]), сравнительно-исторический метод и контент-анализ государственных программ (2020–2025 гг.). Эмпирическая база – полное изучение 234-страничного пособия, данные Национального статистического комитета КР (2022–2025), полевые исследования Института русского языка им. А. Орусбаева КРСУ (2024) и отчёты группы «Эсимде» (2024) [18–19].

Обсуждение и выводы Пособие С.К. Дыйканова «Езелки кыргыз тамгаларынаүйрөнөм» [1] представляет собой не просто учебное издание, а глубоко продуманный онтологический и педагогический проект, направленный на восстановление живого механизма культурной преемственности в эпоху цифрового разрыва поколений. Объёмом в 234 страницы, адресованное детям дошкольного и младшего школьного возраста при обязательном деятельном участии взрослых, книга становится практическим воплощением герменевтического круга передачи бытия культуры (в гадамеровском смысле): взрослые не «преподают», а совместно с ребёнком заново проживают и возрождают древний язык как дом бытия народа.

Книга двуязычная (кыргызско-русская), насыщена цветными иллюстрациями, таблицами и серией практических упражнений, которые превращают обучение в ритуал совместного бытия-в-мире. Её структура выстроена как постепенное возвращение к истокам –от символа к фонетике, от фонетики, к слову, от слова к мировоззрению.

Страницы 3–4 открываются мощным визуальным манифестом: изображением «ер ойум» (мужская мысль, мужская мудрость) и «ер тамгасы» – древнего тамгового знака. Это не декоративный элемент, а прямое указание на преемственность тамга → руна как сакрального кода клана, рода и космоса. В номадической традиции тамга была не просто «меткой собственности», а онтологическим знаком причастности человека к мировому порядку. Автор сразу задаёт тон: возрождение письма – это возрождение связи с предками, где знак несёт в себе не информацию, а присутствие.

Страницы 5–6 (Киришсөз / Введение) автор радикально снимает главный исторический барьер. Он открыто говорит о том, что среди тюркологов десятилетиями бытовало мнение: орхон-енисейское письмо «дело прошлого» и неприменимо к современным тюркским языкам. Дыйканов не полемизирует – он доказывает обратное самим фактом книги: «после усвоения букв и умения складывать слова читатель и не узнает об этих уже пройденных препятствиях». Это философский жест: теория невозможности разрушается практикой. Книга становится живым опровержением колониального нарратива о «мёртвой письменности».

Страницы 6–7 (Баш сөз / Предисловие для взрослых) – сердце проекта. Прямое обращение «Урматтууулуумуун!» (Уважаемые старшие!) превращает взрослых в соучастников: «Читайте задания детям, объясняйте значения непонятных слов, обогащайте словарный запас, обязательно хвалите!». Здесь воссоздаётся подлинный межпоколенческий диалог, утраченный в цифровую эпоху. Взрослый не «учитель», а носитель традиции, возвращаемый в позицию транслятора. Это и есть восстановление того самого «живого общения», о котором говорилось в начале статьи – герменевтический круг, где понимание рождается в совместном действии.

Страницы 7–9 – ключевой теоретический блок: таблицы парных согласных (9 твёрдых + 9 мягких) и непарных (Ч, Ж, Ң, П, Ч, Ш). Здесь решается главная фонетическая травма кириллицы – полное стирание различия жоон/ичке (твёрдое/мягкое) звучания. В древнекыргызском письме это различение было онтологическим: оно обеспечивало закон сингармонизма – душу тюркского языка и мировоззрения. Кириллица, навязанная советской эпохой, разрушила этот закон, превратив язык в механический набор знаков. Дыйканов возвращает его через точные таблицы и названия букв («аб», «еб», «аг», «ег» и т.д.), делая фонетику снова живой и сакральной.

Далее (с. 14 и сл.) следуют системные разделы: сначала жоонүндүүтамгалар (А, Ы, О=У), потом парные твёрдые согласные (с. 27), мягкие гласные (с. 74) и мягкие согласные (с. 86). Каждому знаку посвящён цикл упражнений, глубоко укоренённых в кыргызском жизненном мире. Для буквы А – изображения традиционных фруктов и ягод (алма, жүзүм, алмүрүт, анар, чийе, бүлдүркөн, итмурун…), затем – части юрты (боз үй, кереге, түндүк) и животных (бүркүт, арстан, айу). Ребёнок не просто «учит букву», а заново осваивает космос номада: сад, дом, природа, небо.Для буквы Ы – упражнения с ышкын (ревень), ырқыра (рычать), ызгыт (чибис), мимикой лица – телесное, звуковое, эмоциональное погружение.Аналогично для О=У и Ү – реальные предметы быта (оймок, ок, ором, орунчу) и животные, связывающие письмо с повседневным номадическим существованием.

Вкратце говоря. пособие С.К. Дыйканова (2025) доказывает: кризис преодолим через творческий синтез – сохранение преимуществ современных алфавитов при восстановлении глубинной аутентичности. В тексте (в частности, во введении и разделах, посвященных «ер ойум» – мыслеформам) автор подчеркивает, что древние кыргызские знаки являются не просто буквами, а первичными символами. Дыйканов обращает внимание на то, что древние тамги (знаки-печати) изначально были пиктографичны. В книге на начальных страницах (с. 3–5), где обсуждается «ер ойум», прослеживается мысль: прежде чем стать фонетическим символом, знак был образом. Автор полагает, что логика построения знака в древнетюркской традиции (отражение природной формы, движения, созвездий) предшествовала или развивалась параллельно с ранними формами китайской иероглифики, имея общие корни в центральноазиатском культурном плацдарме. На страницах, описывающих систему согласных и гласных (с. 7–10), автор косвенно или прямо указывает на универсальность геометрии рун.  Он подчеркивает, что «исконные буквы» (езелкитамгалар) обладают четкостью и логикой, которая позже легла в основу финикийского, а затем греческого и латинского письма.

Международный опыт и преодоление возможных возражений Сравнение с международным опытом укрепляет тезис: подобные инициативы усиливают культурный суверенитет без изоляционизма. С этой точки зрения сравнение возрождения древней (рунической) письменности (и шире – укрепления кыргызского языка и идентичности) с возрождением иврита в Израиле представляет интерес, однако это два принципиально разных, хотя и концептуально родственных процесса. Иврит остаётся единственным в мировой истории случаем полного возрождения языка, который на протяжении почти двух тысяч лет существовал исключительно как литургический, письменный и научный, но не имел носителей как родного языка. Кыргызский же язык никогда не умирал: он остаётся живым разговорным языком для миллионов людей, обладает статусом государственного, однако переживает заметный языковой сдвиг, особенно в городской молодёжной среде, в сторону русского (как основного конкурента), а затем – английского (в меньшей степени –арабоязычной религиозной культуры). Иврит возрождался в конце XIX – первой половине XX века прежде всего как инструмент создания единого национального языка для еврейских иммигрантов из разных стран, у которых не было общего разговорного языка. Это был мощный символ национального суверенитета и культурной идентичности в условиях отсутствия сильного местного языкового конкурента. Успех иврита опирался на несколько решающих факторов: массовую иммиграцию молодёжи, идеологический энтузиазм еврейского сионистского движения, полную институциональную монополию государства после 1948 года (образование, армия, СМИ исключительно на иврите), а также создание Академии языка для выработки неологизмов и активной адаптации лексики. В результате сегодня иврит – родной язык для 9–10 миллионов человек в Израиле и около 15 миллионов по миру. В отличие от этого, современные усилия по развитию кыргызского языка, включая книгу Дыйканова 2025 года, направлены не на воскрешение мёртвого языка, а на витализацию и защиту уже существующего государственного языка от эрозии. Здесь главная цель – укрепление позиций кыргызского в условиях постколониальных и неоколониальных процессов, где сохраняется высокий престиж иностранных языков в городах, образовании, медиа и трудовой миграции. Книга Дыйканова выступает как педагогический и культурно-идентификационный проект для детей и их родителей, возвращающий к истокам через руническую письменность как символ «исконности» и исторической преемственности. Оба процесса объединяет то, что язык становится инструментом национального строительства и сопротивления доминированию другого языка (арабского, идиша, европейских языков – в случае иврита; русского – в случае кыргызского). Однако различия фундаментальны. Иврит победил благодаря отсутствию сильного конкурента и полной монополии в публичной сфере. Кыргызский же вынужден конкурировать с экономически, информационно и социально престижным русским языком, который остаётся «полезным» для карьеры, миграции, доступа к информации и межэтнического общения (при этом русский сохраняет официальный статус по Конституции КР, несмотря на усиление требований к кыргызскому в 2025 году). Государственные меры в Кыргызстане (конституционный закон 2023 года и пакет поправок 2025 года, вступивший в силу в августе: обязательное знание кыргызского для депутатов, министров, судей, прокуроров, силовиков, адвокатов и др.; не менее 60% эфира в СМИ на кыргызском; приоритет в топонимах, рекламе и госслужбе) важны, но их реализация пока остаётся частичной и сталкивается с сопротивлением (включая опасения по поводу оттока русскоязычных и противоречий с конституционным статусом русского). В итоге иврит – это исторический уникальный случай тотального успеха.

Кыргызский проект ревитализации сегодня имеет черты других мировых практик витализации языков. Он ближе к якутскому и татарскому опыту в РФ (активная цифровизация: локализация интерфейсов ОС, создание контента, LLM на родном языке и др.), к каталонскому опыту в Испании (институционализация и «нормализация» языка как социального лифта в бизнесе и госслужбе), а также к валлийскому и ирландскому (акцент на образование, детский контент и двуязычные модели). В Венгрии возрождение старовенгерскогоrovás (с 1915 г., Unicode 2012) стало частью национальной идентичности и даже автономистских движений в Трансильвании [16], но органично интегрировалось в современный дизайн, образование и цифровые медиа. В Ирландии ogham (с V в., revival с XIX в.) из маркера погребений превратился в символ кельтского возрождения и Gaelicidentity [17; 18], теперь используется в публичном пространстве и Unicode без отказа от латиницы. Оба случая показывают: руническое письмо – это не регресс, а диалектическое Aufhebung (Гегель) – снятие и сохранение прошлого в настоящем.

В данный момент по-настоящему целостного и обдуманного кыргызского языкового проекта пока не существует, а существующие инициативы позволяют замедлить эрозию и добиться стабилизации или даже умеренного роста, но не полной доминации. Для того чтобы кыргызский язык смог хотя бы частично повторить траекторию иврита, потребуются десятилетия системных усилий: массовая поддержка молодёжи (не только детей, но и подростков/студентов), резкое повышение экономического и социального престижа языка, создание мощной медийной среды (оцифровка кыргызскоязычных книг, СМИ; профессиональное озвучивание, переводы в информационных и электронных интернет-ресурсах; TikTok, сериалы, игры, YouTube-контент и т.п. на кыргызском), последовательная институциональная поддержка в образовании и публичной сфере, а также развитие в IT и цифровой среде. Без этих условий проект останется важным культурным инструментом сопротивления и шагом к укреплению самосознания, но не приведёт к радикальному изменению языковой ситуации. В таком аспекте этот труд выходит далеко за рамки дидактики: он выступает актом феноменологического возвращения к истокам бытия-в-языке, в духе хайдеггеровского понимания языка как «дома Бытия» [15].

Тем  самым  пособие  Дыйканова  –  это  не  филологический  эксперимент  и  не «возрождение архаики». Это цивилизационный акт сопротивления культурному вакууму глобализации: возврат древнего письма как инструмента формирования человека, укоренённого в традиции и одновременно открытого миру.

Только через такие инициативы, где письмо снова становится сакральным кодом преемственности, возможно преодоление экзистенциального кризиса, о котором шла речь выше.

Заключение.

Если следовать логике автора, его намерения можно интерпретировать через три важных тезиса: Во-первых, С.Дыйканов утверждает, что кыргызская руна – это мост между иероглифом (образом) и буквой (звуком). Если китайский иероглиф остановился на стадии «картинки-понятия», а европейская буква – на стадии «пустого звукового символа», то древнекыргызская письменность сохраняла оба начала. Это позволяет автору заявлять о её «материнской» роли: она была достаточно глубокой для Востока и достаточно системной для Запада.

Во-вторых, в пособии подчеркивается, что начертание букв соответствует законам природы и симметрии (твёрдые/мягкие пары). Автор видит в этом «пра-код» человечества. Его интерпретация такова: европейские алфавиты упростили эту сакральную геометрию до технического инструмента, а Дыйканов через пособие пытается вернуть детям понимание того, что каждая буква – это чертеж мироздания.

В-третьих, центральноазиатский очаг цивилизации. С точки зрения академической философии Дыйканов выступает сторонником алтайского центра в культурогенезе. Он смещает центр цивилизационных заимствований. Вместо классического пути «Финикия → Греция → Европа» он предлагает рассмотреть путь «Алтай/Тянь-Шань (Ала-Тоо, Алай, Гималай) → Евразийские степи → Мировые культуры». Письменность здесь выступает главным доказательством того, что кочевники были не «разрушителями», а «дизайнерами» мировой информационной системы.

Тем самым проект С.К. Дыйканова выходит за рамки лингвистической реконструкции, выдвигая гипотезу о пангенезисе кыргызской руники. Автор рассматривает орхон-енисейское письмо не как локальный феномен, а как реликтовую форму общечеловеческой протописьменности, в которой были заложены генетические коды как восточных иероглифических систем (через визуальную мыслеформу), так и западных фонетических алфавитов (через строгую звуковую математику). Изучение этих букв детьми предлагается как возвращение к истокам человеческого мышления как такового.

Хотя С.К. Дыйканов остаётся в рамках лингвистического анализа, его концепция «Ер ойум» неизбежно выводит исследователя на более широкий горизонт. Возвращая письму его визуально-смысловую природу, автор восстанавливает то «прото-состояние» знака, которое в дальнейшем разделилось на восточную (иероглифическую) и западную (алфавитную) традиции.

Хотя в тексте книги (введение, предисловие, таблицы парных согласных) нет прямых заявлений о генезисе китайских иероглифов или финикийско-греческого алфавита от орхон-енисейской письменности, автор через символику ер ойум и ер тамгасы (с. 3) подчёркивает первичный, мыслеобразный характер древних знаков: от пиктографического образа природы и космоса к фонетическому коду. Тамги здесь – не просто метки, а сакральные формы, отражающие мировоззрение номада.

В национально-ориентированных интерпретациях (в т.ч. в публикациях типа «Жаңы Ала-Тоо» 2011 и поздних отзывах на работу Дыйканова) эта идея развивается дальше: руны трактуются как возможная «протописьменность» или реликтовый пласт, близкий к истокам как восточных идеографических систем (через визуальную мыслеформу), так и западных фонетических алфавитов (через строгую геометрию и звуковую логику). Хотя академическая тюркология (Томсен, Малов, Кызласов, Кляшторный) видит в орхон-енисейском письме производную от согдийско-арамейской традиции (VI–X вв.), а китайские иероглифы –независимый логографический путь (XIV–XI вв. до н.э.), такая интерпретация выполняет важную символическую функцию.

Возможные возражения в таком контексте учитываются и снимаются самой книгой: научная дискуссия о происхождении рун не отменяет их практической ценности как живого педагогического инструмента; риск националистического использования минимизируется тем, что пособие предлагает не замену, а дополнение существующих алфавитов.

Она смещает центр цивилизационного нарратива: предлагается евразийский взгляд, где Алтай и великие евразийские горные массивы и степи – один из очагов ранней знаковой культуры. Философски это перекликается с хайдеггеровским «возвращением к истокам» (язык как дом бытия) и идеей многополярности: возрождение рун в детском обучении становится актом сопротивления унификации, культурному вакууму и маргинализации этносов. Пособие превращается в инструмент духовной самодостаточности – не через ревизию мировой палеографии, а через живую педагогическую практику, где каждый знак возвращает ребёнка и взрослого к глубинному, сакральному смыслу письма.

Это и есть самая дискуссионная, но и самая мощная сторона проекта: он даёт кыргызскому читателю ощущение сопричастности к основаниям человеческой цивилизации, что критически важно для преодоления кризиса преемственности.

Проект предлагает миру модель номадического гуманизма: открытость глобальным потокам при сохранении глубинной укоренённости в истоках.

ЛИТЕРАТУРА

17. Дыйканов С. К. Езелки кыргыз тамгаларынаүйрөнөм. Я научусь исконным кыргызским буквам. – Бишкек, 2025. – 234 с.
18. Бернштам А. Н. Историко-археологические очерки Центрального Тянь-Шаня и Памиро-Алая. – М. ;Л. : Изд-во АН СССР, 1952. – 346 с.
19. Кызласов И. Л. Рунические письменности евразийских степей. – М. : Восточная литература, 1994. – 328 с.
20. Лотман Ю. М. Семиосфера. – СПб. : Искусство-СПБ, – 704 с.
21. Маклюэн М. Понимание медиа : внешние расширения человека / пер. с англ. В. Николаева. – М. :Кучковополе, 2007. – 464 с.
22. Малов С. Е. Памятники древнетюркской письменности. – М. ;Л. : Изд-во АН СССР, 1951. – 120 с.
23. Национальная стратегия развития Кыргызской Республики на 2018–2040 годы [Электронный ресурс]. – URL: https://gov.kg/ru/programs/8 (дата обращения: 24.02.2026).
24. Рогожинский А. Е., Яценко С. А. Знаки поздней античности в петроглифах Казахстана // Тамги доисламской Центральной Азии. – Самарканд : МИЦАИ, – С. 112–125. (главаизколлективноймонографии).
25. Томсен В. Разбор орхонских надписей // Записки Восточного отделения Русского археологического общества. – 1894. – Т. 8. – С. 1–36.
26. Assmann J. Cultural Memory and Early Civilization: Writing, Remembrance, and Political – Cambridge : Cambridge University Press, 2011. – 400 p.
27. Deleuze G., Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia / transl. by B. – Minneapolis : University of Minnesota Press, 1987. – 610 p.
28. Derrida Of Grammatology / transl. by G. C. Spivak. – Baltimore : Johns Hopkins University Press, 1976. – 360 p.
29. Gadamer -G. Wahrheit und Methode: GrundzügeeinerphilosophischenHermeneutik. –Tübingen : Mohr, 1960. – 553 S.
30. Гегель Г. В. Ф. Наука логики. – М. : Мысль, – Т. 2. – 526 с.
31. Heidegger UnterwegszurSprache. – Pfullingen : Neske, 1959. – 268 S.
32. Национальный статистический комитет Кыргызской Республики. Статистический ежегодник Кыргызской Республики (за соответствующий год, напр. 2024). – Бишкек, 2025. – [Количество страниц уточнить по изданию].
33. Институт русского языка им. А. Орусбаева КРСУ. Отчёт по социолингвистическому исследованию (полевые исследования в регионах КР). – Бишкек, апрель 2024.
34. Эсимде. Опора нации и государства: как меняется языковая ситуация в Кыргызстане [Электронный ресурс]. – Бишкек, 2024. – URL: https://ru.esimde.org/archives/6224 (дата обращения: 24.02.2026).
35. Эсимде. О проблемах и возможностях развития экосистемы кыргызского языка в медиа [Электронный ресурс].     –     Бишкек,          –     URL:     https://ru.esimde.org/wp-content/uploads/2024/09/issledovatelskij-otchet-o-problemah-i-vozmozhnostjah-razvitija-jekosistemy-kyrgyzskogo-jazyka-v-media.pdf (дата обращения: 24.02.2026).
36. Программа развития государственного языка и совершенствования языковой политики в Кыргызской Республике на 2021–2025 годы (материалы и отчёты) [Электронный ресурс]. – Бишкек, – URL: https://cbd.minjust.gov.kg/act/view/ru-ru/157938 (дата обращения: 24.02.2026).
37. Каниметов Э.Ж. Логико-философские проблемы изучения иностранного языка на фоне развития искусственного интеллекта // Вестник Кыргызского государственного университета имени И. Арабаева. —2025. № 1/1. —С. 676-686.

Каниметов Э.Ж.

кандидат философских наук, доцент Кыргызский государственный университет имени И. Арабаева